Бердяев, О назначении человека

 Человек защищается от хаоса своего подсознательного цензурой сознания. И эта цензура была так строга, что человек потерял способность исследовать и понимать свое подсознательное. Он пережил длительный период диктатуры сознания. Человек есть существо страстное и легко опрокидывающееся и проваливающееся в бездну. И он принужден сознанием защищаться от бездны подсознательного. Корни человеческого существа уходят в добытийственную бездну, в бездонную, меоническую свободу, и в борьбе за личность, за Божью идею человек должен был вырабатывать сознание с его границами, освещать тьму, проводить через цензуру сознания подсознательные влечения и инстинкты. В человеке есть демоническое начало, потому что в нем есть бездна, есть бездонная свобода, и человек может эту бездну предпочесть Богу.

Юнг, Дух и жизнь.

Моя жизнь бедна внешними событиями. Я не могу рассказать о них ничего особенного, ибо они кажутся мне незначительными и бессодержательными. Я могу понять себя только в свете 

событий внутренней жизни. Именно они определяют  неповторимость моей жизни, и именно им посвящена моя автобиография.

Где-то в глубине у меня сохранялось знание о том, что я представляю собой две личности. Одна из них есть сын моих родителей — менее умный, внимательный, трудолюбивый, благонравный и чистоплотный, нежели многие другие школьники; что же касается второй личности, то это взрослый, даже старый человек,  скептичный, недоверчивый, чурающийся мира людей, но близкий к природе, земле, солнцу, луне, стихиям, ко всему живому, но прежде всего — к ночи, сновидениям и к тому, что непосредственно пробуждается в нем «Богом». Слово «Бог» я здесь беру в  кавычки, ибо природа казалась мне чем-то оставленным Богом, «небожественным», подобно мне самому, хотя и созданным Им с целью выразить Себя.

Мне казалось, что долг человека — постоянно исследовать волю Бога.

Из  философов девятнадцатого века Гегель оттолкнул меня своим  языком — столь же высокомерным, сколь и вымученным; я отнесся к нему с откровенным недоверием. Он производил впечатление человека, запертого в здании собственных словес и напыщенно жестикулирующего в этой тюрьме.

 Когда фантазии полились беспрерывным потоком, мне ничего не оставалось, кроме как сохранять ясность ума и стараться их понять. Беспомощный, я стоял на пороге чуждого мира; все в нем казалось непостижимым. Я жил в постоянном  напряжении; часто у меня возникало ощущение, будто на меня падают гигантские глыбы. Бури следовали одна за другой. Выдержать этот натиск мне могла помочь только грубая сила. Многих — в том числе Ницше и Гельдерлина — он смял и уничтожил. Но во мне была какая-то демоническая сила, и с самого начала я не сомневался, что найду смысл того, что переживаю в этих  фантазиях. Подвергаясь атакам со стороны бессознательного, я ни на мгновение не терял уверенности, что подчиняюсь высшей воле; и это чувство продолжало поддерживать меня, пока я, наконец, не осознал задачу и не подчинил ее себе полностью.

Поскольку мне удавалось переводить эмоции в образы — то есть обнаруживать образы, скрытые в эмоциях, — я достигал внутреннего успокоения и уверенности в себе.

С самого начала я решил, что, вступая в контакт с собственным бессознательным, я ставлю на себе эксперимент, в результатах которого жизненно заинтересован. Теперь я вижу, что это

действительно был научный эксперимент. Сложнее всего было справиться с собственными негативными чувствами. Я умышленно подчинял себя действию эмоций, которые никоим 

образом не были мне приятны, и записывал фантазии, часто удивлявшие меня своей бессмысленностью и вызывавшие у меня активное сопротивление. Пока мы не понимаем смысла подобных фантазий, они кажутся нам дьявольской смесью возвышенного и смешного. Мне они очень дорого обошлись, но то был вызов судьбы. Лишь ценой неимоверных усилий я в конце концов сумел выкарабкаться из этого лабиринта.