Моя жизнь бедна внешними событиями. Я не могу рассказать о них ничего особенного, ибо они кажутся мне незначительными и бессодержательными. Я могу понять себя только в свете
событий внутренней жизни. Именно они определяют неповторимость моей жизни, и именно им посвящена моя
автобиография.
Где-то в глубине у меня сохранялось знание о том, что я представляю
собой две личности. Одна из них есть сын моих родителей — менее умный, внимательный, трудолюбивый, благонравный и чистоплотный, нежели многие другие школьники; что же
касается второй личности, то это взрослый, даже старый человек, скептичный, недоверчивый, чурающийся мира людей, но близкий
к природе, земле, солнцу, луне, стихиям, ко всему живому,
но прежде всего — к ночи, сновидениям и к тому, что
непосредственно пробуждается в нем «Богом». Слово «Бог» я здесь беру в кавычки, ибо природа казалась мне чем-то оставленным Богом, «небожественным», подобно мне самому, хотя и созданным Им с целью выразить Себя.
Мне казалось, что долг человека — постоянно исследовать волю Бога.
Из философов девятнадцатого века Гегель оттолкнул меня
своим языком — столь же высокомерным, сколь и вымученным; я
отнесся к нему с откровенным недоверием. Он производил впечатление человека, запертого в здании собственных словес и напыщенно жестикулирующего в этой тюрьме.
Поскольку мне удавалось переводить эмоции в образы — то есть обнаруживать образы, скрытые в эмоциях, — я достигал внутреннего успокоения и уверенности в себе.
С самого начала я решил, что, вступая в контакт с собственным бессознательным, я ставлю на себе эксперимент,
в результатах которого жизненно заинтересован. Теперь я вижу,
что это
действительно был научный эксперимент. Сложнее всего было справиться с собственными негативными чувствами. Я умышленно подчинял себя действию эмоций, которые никоим
образом не были мне приятны, и записывал фантазии,
часто удивлявшие меня своей бессмысленностью и вызывавшие у
меня активное сопротивление. Пока мы не понимаем смысла подобных фантазий, они кажутся нам дьявольской смесью возвышенного и смешного. Мне они очень дорого обошлись, но то был вызов судьбы. Лишь ценой неимоверных усилий я в конце концов сумел выкарабкаться из этого лабиринта.
Он противостоял мне как независимая объективная реальность; я
понял, что во мне есть нечто, способное говорить вещи, которых я не знаю и которые даже могут быть направлены против меня.
«Может быть, мое бессознательное формирует внутри себя какую-то особую личность, которая, не будучи мною, всячески настаивает на том, чтобы выразить себя».
Глядя на то, что произошло со мной во время работы над фантастическими видениями, с позиций сегодняшнего дня,
я вижу, что тогда мне было передано некое непреложное сообщение. В образах содержалось нечто, касавшееся не только
меня, но и многих других людей. Именно тогда я перестал принадлежать только себе, утратил право на это. С того
времени моя жизнь стала всеобщим достоянием. Знание, в котором я нуждался и поискам которого себя посвятил, все еще не могло
быть достигнуто средствами науки того времени.
Таким образом, я почувствовал, что мне предстоит выбор между гладкой академической карьерой и законами моей внутренней личности и высшего разума, которые требовали от
меня
решить эту интереснейшую задачу, довести до конца этот эксперимент по столкновению «Я» и бессознательного. Но до
тех пор не следовало выступать перед публикой.
Из-за своей решимости продолжать и интереса к непонятному — Причем непонятному не только для других, но и
для меня самого — я стал крайне одинок.
Я не до конца преодолел слепоту и самовлюбленность сознания, которое непременно хочет отнести любую хоть сколько-нибудь значимую мысль на счет
своих собственных достоинств, а низшие реакции — на счет случайности или даже каких-то посторонних источников.
Рукопись вызвала у меня восторг, поскольку текст чудесным, совершенно неожиданным образом подтвердил мои идеи относительно мандалы и кружения вокруг центра. Именно это событие положило конец моему одиночеству. Я осознал, что нахожусь в духовном родстве
с
другими людьми, что отныне смогу устанавливать с ними связи.
По существу, мне понадобилось сорок пять лет, чтобы зафиксировать в научных трудах квинтэссенцию того, что я в
тот период пережил и записал. В молодости я считал своей целью
успехи в науке. Но потом я бросился в этот поток лавы,
и благодаря его жару изменился облик всей моей жизни. Эта лава стала исходным сырьем, которое мне предстояло обработать;
вся моя последующая работа — это более или менее успешные попытки включить эту раскаленную материю в состав современной картины мира.
Именно поэтому решающее значение для меня приобрела встреча с алхимией: она дала мне исторический базис, которого мне
прежде недоставало.
Тот же сон преследует и меня; я также с одиннадцатилетнего возраста призван осуществить единственную в своем роде задачу, ставшую моим «главным делом». Вся моя жизнь пронизана одной мыслью и подчинена одной цели — проникнуть в тайну человеческой личности.
Все мои сочинения можно рассматривать как попытки решить задачи, диктуемые изнутри; их источником всегда была воля судьбы. Я брался за перо, только повинуясь внутреннему импульсу. Я позволял духу, движущему мной, говорить то, что он должен был сказать. Я никогда не рассчитывал, что
мои труды вызовут сколько-нибудь значимый отклик. Они представляют собой компенсаторный ответ господствующему
духу нашего времени; случилось так, что именно я оказался
принужден сказать то, чего никто не хочет слышать. По этой причине я часто — особенно вначале — ощущал крайнее одиночество.
Работая над каменными табличками, я осознал, что между мною и моими предками существует своего рода роковая связь. Я очень сильно ощущаю на себе влияние вещей или вопросов, оставленных моими родителями, дедами и более отдаленными предками в состоянии незавершенности и без ответов. Часто кажется, что внутри семьи есть какая-то безликая карма,
переходящая от родителей к детям. У меня всегда было
ощущение, что мне предстоит решить вопросы, поставленные судьбой перед моими праотцами, но все еще не решенные; мне
также
неизменно казалось, что я обязан продолжить или,
возможно, завершить то, что прошлое оставило на мою долю
незавершенным.
Трудно определить, являются ли такие вопросы прежде всего личными или общими (коллективными) по своей природе. Мне представляется, что верно скорее последнее.
Коллективная проблема, не распознанная как таковая, всегда обнаруживает
себя как личностная и в отдельных случаях может показаться нарушением порядка в психической субстанции индивида.
Кроме того, я еще не знал, что будущее бессознательно готовится задолго
до своего осуществления и поэтому может быть угадано ясновидящими (впрочем, это и сегодня мало кому известно).
Чем меньше мы понимаем то, к чему стремились наши отцы и праотцы, тем меньше мы понимаем себя. Мы всячески способствуем отрыву индивида от его корней и направляющих инстинктов; в результате человек становится частичкой массы, управляемой лишь тем, что Ницше некогда назвал «духом тяготения» («Geist der Schwere»).
Обращение этой связи дает понять, что по мнению «другой стороны» наше бессознательное бытие есть реальность, а
наш сознательный мир — своего рода иллюзия, то есть
кажущаяся действительность, созданная для определенной цели и подобная сновидению, которое кажется нам реальностью в течение того времени, пока мы находимся в его власти. Ясно, что все это
очень похоже на восточную концепцию Майя.
Чем большее значение человек придает ложным ценностям, чем меньше развито в нем чувство насущного, тем
менее удовлетворительна его жизнь.
Он чувствует свою ограниченность, поскольку перед ним стоят ограниченные цели;
в результате возникают зависть и ревность. Если мы поймем и
ощутим, что здесь, в этой жизни нас уже что-то связывает с бесконечностью, наши желания и установки изменятся. В
конечном счете мы чего-то стоим только потому, что воплощаем нечто существенное; если же это «нечто» отсутствует, жизнь
оказывается прожитой зря. Присутствие элемента безграничности имеет решающее значение и для наших отношений с другими людьми.
Только зная собственную уникальность в качестве некоей личностной комбинации — то есть, в конечном счете, собственную
предельную ограниченность, — мы обретаем возможность осознать бесконечность.
В эпоху, сосредоточенную исключительно на расширении жизненного пространства и всемерном повышении рационального знания, высший вызов состоит в том, чтобы
призвать человека к осознанию собственной уникальности и собственной ограниченности. Уникальность и ограниченность — синонимы. Без них нельзя достичь восприятия неограниченности
— и, следовательно, полноты сознания; без них возможно разве что иллюзорное самоотождествление с неограниченностью, приобретающее форму своего рода опьянения большими числами и жадного стремления к политической власти.
Можно было бы даже сказать, что как бессознательное воздействует на нас, точно так же и приумножение нашего сознания воздействует на бессознательное.
Зло стало определяющей реальностью. Его невозможно изгнать из
мира одним только «неназыванием». Мы должны научиться обращаться со злом, ибо оно все равно останется с нами. Но
пока мы не в силах избежать его ужасающих последствий.
Бессмысленность препятствует достижению полноты жизни и поэтому равносильна болезни
— тогда как наличие смысла делает переносимым очень многое,
если не все. Никакая наука никогда не заменит миф; но и миф не может быть выведен из какой бы то ни было науки. Ведь суть не в том, что «Бог»—миф, а в том, что миф служит проявлением божественной жизни в человеке. Не мы придумываем миф; это миф говорит через нас как Слово Божье. Слово Божье приходит к нам, и мы не имеем возможности понять, насколько Оно отлично от Самого Бога. В этом Слове нет ничего неведомого и нечеловеческого — если не считать обстоятельств, при которых Оно спонтанно является нам, налагая на нас соответствующие обязательства. Оно не подвержено действию нашей воли. Мы не можем объяснить вдохновения.
